Николай Олейник: «Работа в экстремальных условиях — наша профессиональная ДНК»
Любой строитель знает: от качества изыскательских работ, которые предшествуют выходу на площадку, зависит очень многое. О знаковых проектах, методах и технологиях работы «Строительному Еженедельнику» рассказал Николай Олейник, генеральный директор ЗАО «ЛенТИСИЗ» — одной из старейших специализированных изыскательских организаций.
— Работа в разных климатических и геологических условиях, экстремальных ситуациях сформировала уникальные компетенции компании. Какие из них остаются актуальными и востребованными сегодня?
— Работа в экстремальных условиях — это наша профессиональная ДНК. И ключевая компетенция, которая останется востребованной всегда: гарантированное обеспечение проектировщиков и строителей полными и достоверными данными о природных условиях площадки независимо от ее сложности. Сегодня мы видим особый спрос на эту экспертизу в двух основных направлениях.
Первое — работа в условиях «точечного» редевелопмента исторической и промышленной застройки. Мы научились проводить изыскания в стесненных условиях: бурим скважины внутри действующих цехов перед их сносом, работаем в тесных дворах-колодцах, куда не заедет стандартная техника, и выполняем бурение на глубину до 40–50 метров под низкими арками исторических зданий, где высота проезда порой не превышает двух метров.
Второе — освоение сложных природных территорий. Здесь нам на помощь приходит не только вездеходная техника, но и отработанные методики работы на грунтах нашего региона.
Таким образом, наша главная компетенция — способность получить информацию там и тогда, где другие видят непреодолимые препятствия. И в эпоху, когда удобные для застройки площадки в дефиците, этот навык становится стратегическим активом компании.
— Как новые технологии — БПЛА и методы дистанционного зондирования — изменили подходы к изысканиям?
— Цифровая трансформация — один из ключевых трендов в нашей отрасли. В беспилотных технологиях мы фокусируемся на комплексном подходе.
Изменение внешних условий стало для нас стимулом к активному освоению и внедрению передовых наземных технологий, которые не уступают, а в некоторых аспектах и превосходят аэрофотосъемку по точности и детализации. Наш технологический арсенал пополнился несколькими ключевыми решениями.
Наземное лазерное сканирование (НЛС) позволяет создавать сверхточные трехмерные модели объектов, фиксируя миллионы точек данных. Это незаменимо для сложных обмерных работ и создания цифровых двойников конструкций. Мобильное лазерное сканирование (МЛС) открыло новые возможности для обследования протяженных объектов — автомобильных и железных дорог, мостов — без нарушения их нормальной эксплуатации. Технология SLAM (одновременная локализация и построение карт) стала настоящим прорывом для работы в условиях, где недоступны спутниковые сигналы: внутри зданий, тоннелей, в густой застройке.
Комбинация технологий создает цифровой цикл — от полевых измерений до готовой 3D-модели, значительно повышая не только точность, но и оперативность работ.
— В каких крупных проектах участвовала компания за годы работы?
— История нашей компании — более шести десятилетий работы, неразрывно связанных с развитием строительной отрасли Северо-Запада РФ. Вклад наших специалистов — это, по сути, обеспечение надежности и безопасности масштабных проектов на самом первом и ответственном этапе — этапе изысканий.
Среди наиболее значимых проектов в сфере промышленности и энергетики — масштабная реконструкция производств «КИНЕФ», «ЕвроХим» и «ФосАгро» в Ленинградской области. В части транспортной инфраструктуры — участие в проекте КАД-1, в том числе в строительстве Большого Обуховского вантового моста через Неву, реконструкция Благовещенского моста и многие другие. Также в 2000-е годы мы выполнили полный комплекс изысканий для создания в Петербурге автопромышленного кластера. В области культурного наследия участвовали в реконструкции нескольких знаковых объектов: Константиновский дворец, Арка Главного штаба, Мариинский театр и Консерватория имени Н. А. Римского-Корсакова.
Наконец мы работаем в сфере строительства жилья и социальной инфраструктуры. И мы особенно гордимся вкладом в строительство социальных объектов, которые делают новые кварталы по-настоящему комфортными для жизни.
Стратегическим приоритетом для нас остается развитие отечественной экономики и реализация проектов на территории России.
Народный архитектор, действительный член РААСН, профессор Никита Явейн более 30 лет руководит архитектурным бюро «Студия 44», в котором были созданы проекты таких знаковых для Петербурга зданий, как Академия танца и Детский театр балета Бориса Эйфмана, Ладожский вокзал и еще десятки объектов самого разного назначения. Мэтр архитектуры рассказал о том, что он думает о современном градостроительстве, реставрации исторических зданий и перспективах Северной столицы.
— Никита Игоревич, ваше творчество пришлось на новейшее время в российской истории. Некоторые считают его «золотым», потому что за это время архитекторы получили доступ к большим средствам, возможность проектировать без оглядки на авторитеты, шанс очаровать заказчика своими идеями, использовать новые технологии и материалы. А что вы думаете по этому поводу?
— Это было время пошатнувшихся критериев и появления самозванцев, что свойственно любому переходному периоду. Это было время, когда вкус состоятельного заказчика, если понимать под ним общность людей с разными интересами и возможностями, только начал формироваться. А по-настоящему элитарные объекты создают элитарные заказчики.
Единственное положительное, что принесло архитекторам это тяжелое время, была возможность относительно быстрых социальных лифтов, какими бы они ни были. Многое решали личные связи, но не всегда мастерство. А ведь хорошая архитектура — это профессионализм архитектора.
— Не грозит ли сегодня российским специалистам изолированность от мировой архитектуры?
— Конечно, грозит! Но изолированность и в каком-то смысле провинциализм присутствовали в девяностые годы и в начале двухтысячных даже в большей степени. Мы не можем соревноваться с западными студиями ни по рекламе, ни по финансовым возможностям, не можем привлекать такой же объем средств. В изолированности есть свои плюсы и минусы. Не секрет, что для многих субподряд от иностранного архитектора стал возможностью улучшить свою репутацию, хотя это было, мягко говоря, необъективно.
— Какие черты несет архитектура Никиты Явейна и зодчих из «Студии 44»?
— Во-первых, я бы не отделял себя от архитекторов студии: в разных проектах у меня разная степень участия, а в некоторых меня нет. Впрочем, это не означает, что меня в проектах нет совсем или я один всем занимаюсь.
Что касается отличительных черт, то наши проекты в целом не похожи на другую архитектуру. Глядя на них, любой специалист, архитектор или критик, который «купается» в теме, сразу скажет, что проекты сделаны в «Студии 44», потому что в них есть что-то необычное, новое, иногда трудно понимаемое и не принимаемое. Возьмите, к примеру, музейный Центр промышленного прогресса в Выксе или жилой комплекс Imperial Club, спроектированный по петровскому генплану Леблона-Трезини, — до сих пор все плечами пожимают. Почему так получается? Наверно, мы думаем по-другому. Или просто думаем.
— Сейчас в Петербурге происходит смена исторического ландшафта: многие объекты, не имеющие охранного статуса, сносятся под жилое строительство. Нам, горожанам, следует относиться к этому как к неизбежности?
— В последнее время появилось подозрительно много спекуляций на тему сохранения разных по исторической значимости объектов. На самом деле нет российского города, в котором так мало зданий сносилось бы в историческом центре, как в Петербурге. В Москве сносов больше на порядок. Единственное, о чем стоит сожалеть всем нам, это утрата СКК. Вот это явное изменение ландшафта не в лучшую сторону.
— Что ждет архитектурные памятники города? Похоже, что они ветшают быстрее, чем до них доходят средства на реставрацию. Тот же Апраксин двор, по вашим словам, требует серьезных инвестиций в инженерию, которых нет.
— Да, увы, они рискуют не дождаться должного финансирования. Но при этом Петербург тратит на поддержание памятников больше, чем может, и даже больше, чем среднестатистический европейский город, но количество заброшенных исторических объектов все равно растет.
Проблема не в недостатке финансирования, а в другом: прежде, чем начинать реставрацию, для этой недвижимости надо найти собственника, иначе получится напрасная трата средств. У нас в свое время были отреставрированы памятники, и здания без владельцев продержались 3–5 лет, а потом все было растащено. Но собственника отпугивают, во-первых, сложнейшие бюрократические процедуры, которые защищают памятник от неправомерных действий и вместе с тем отбивают охоту у будущего владельца заниматься объектом. Во-вторых, огромное количество разных ограничений и, самое главное, нестыковка законодательств. А уж вмешательство Следственного комитета, который теперь контролирует процессы вокруг спорных исторических зданий в Петербурге, окончательно спугнула инвесторов.
Получается, что мы не можем произвести полноценную реконструкцию, которая вернула бы памятник к жизни. Действующие нормативы позволяют сделать только капремонт, хотя даже с ним дом не доживет до давно назревшей корректировки морально устаревших норм. В результате все участники рынка спустились в «серую зону» и что-то делают на исторических объектах под видом капремонта и реконструкции, хотя по-хорошему малоценные постройки следовало бы сносить и заменять новыми. Этот законодательный тупик рано или поздно придется разруливать, потому что он гораздо опаснее для города, чем один-два сноса в год.
— Какие проекты, на ваш взгляд, были бы необходимы городу, чтобы создавать полноценное городское пространство и пойти ему на пользу?
— Сегодня практически прекращено строительство общественных зданий. Понятно, что город растет, надо развивать транспортную инфраструктуру, чтобы он не задохнулся. Однако и девелоперы не стремятся развивать общественные пространства даже в виде торгово-развлекательных центров. Кроме жилья, мало что строится, и это создает ощущение какого-то безвременья.
— В вашей проектной практике есть объекты самого разного назначения: культурного, научно-образовательного, спортивного, жилого. Какие из них хотелось бы отметить и почему?
— Наверное, Академию танца Бориса Эйфмана, реконструкцию Восточного крыла Главного штаба под экспозицию Эрмитажа, Ладожский вокзал. Вокзал считаю одной из сильнейших работ в архитектурном и технологическом плане. В проекте Академии особенно выделил бы первую очередь — это один из лучших наших проектов, который принес России первую победу на международном конкурсе архитектуры WAF.
Из реставрационных работ отмечу Александровский дворец — для нас это была сложная, мучительная работа, где решены не только многие реставрационные задачи, в том числе по воссозданию отделки и убранства помещений «из ничего», но также применены инженерные, конструктивные решения, авангардные не только для Петербурга или страны, но и для мировой архитектуры. Университетский кампус «Михайловская дача» — тоже во многом прорывная работа.
Из музейных проектов очень люблю томский Музей науки и техники — жаль, что его не построили.
Из жилья, безусловно, Imperial Club на Васильевском острове, жилые комплексы на ул. Типанова и на Московском проспекте на месте комбината «Петмол». В последние годы архитекторы часто обсуждают, каким должно быть жилье в центре города, чтобы оно было и рентабельным, и масштабным, и отвечало бы петербургскому стилю. Вот эти три объекта показывают, что такое для меня на сегодня петербургская архитектура, как мы ее понимаем и какой бы она могла быть.
— Среди музейных объектов комплекс в Выксе выглядит очень необычно. Почему было предложено именно такое решение?
— Это музей металла, который строится на территории Верхневыксунского металлургического завода — одного из старейших в России. В проекте мы возвращаемся к первоистокам железа как архитектурного элемента. Получились три, как мы их называем, храма-периптера разной величины. Металл здесь работает на растяжение. Меня на этот образ вдохновил снесенный СКК, это своего рода дань памяти легендарному зданию.
В проекте предусмотрено применение легированной стали с добавками фосфора, меди и т. д. — аналога кортеновской стали. Такая сталь понемногу меняется, покрываясь окисной пленкой с бархатистой фактурой. Эта плотная пленка, препятствуя дальнейшему проникновению воды к металлу, делает сталь «вечной»: однажды покрывшись патиной, она навсегда сохраняет свой рыжеватый цвет и уже не нуждается в окраске или других видах коррозионной защиты. Пусть те, кто приедет на открытие музея, через пять лет увидят совсем другой образ, пусть это будет инсталляция во времени, которая станет продолжением истории местного металлургического производства.
— Ваши специалисты работают в Петербурге, Калининграде и в других городах. В чем разница в проектировании объектов в разных городах? Как культурный и архитектурный контекст каждого города влияет на проекты?
— Все города совершенно не похожи: в них различный архитектурный ландшафт и культурный контекст, решения принимают разные люди. Поэтому взаимоотношения с каждым городом тоже складываются по-разному. В Нижнем Новгороде нам комфортно, в Москве сложно, в Калининграде очень своеобразная атмосфера. Допускаю, что для кого-то из коллег все будет наоборот. Зависит ли диалог с городом от конкретного архитектора? Наверное, зависит.
